Говорит Художник. Интервью с Павлом Митиным


По случаю замечательной выставки, открывшейся вчера, мы взяли интервью у Павла Митина. Портрет художника в юности прилагается.

«…Как я начал рисовать? Ну как сказать, потихоньку, я всю жизнь вроде хотел, но меня всю жизнь отвращали учителя, я никак не мог понять, чего они от меня хотят. Объяснили бы.

…Я, в общем-то, все подряд рисовал, еще в школе. У меня была тройка по математике, потому что я в учебнике нарисовал учительницу, а она была похожа то ли на Отелло, то ли на гориллу. Но я не знал, что она возьмет именно мой учебник, чтобы прочитать задание. Она стала его листать, потом замолчала – видимо узнала. Значит, портретного сходства я достиг. А дальше, как Ваня мне говорил, что он все пел-пел, и пока стеснялся, ничего у него не получалось, а когда перестал стесняться – все получилось. И я тоже, когда перестал думать, у меня начало получался. Я же нигде не учился, это все самостийно достигнуто, если что-то достигнуто. Началось все с того, что я работал реставратором. Было очень много книг с гравюрами, из которых мне хотелось многое перерисовать. Вот я их перерисовывал – тогда же не было никаких ксероксов. Чего-то чирикал – чего-то, наверное, понял. По дороге вот тушь попробовал – оказывается можно и так. А тут перестройка уже началась. И я подумал: А чего это я буду корячиться, реставрировать, пусть меня лучше потом реставрируют.

…Продавал свои работы на Старом Арбате. Это был целый мир. Тогда вообще время было интересное. Вначале было очень здорово и казалось, что-то вроде ваших настроений с Циферблатом, что мир скоро переделается к лучшему. Это 86-87ой год. Люди, конечно, сильно отличались, потому что тогда на Арбат ходили поговорить, поспорить, каких-то хиппёношей приходилось спасать от теток, потому что они «нетакие». В основном это были какие-то страшные тетьки, моего теперешнего возраста, которые очень были принципиальные.

…Мир действительно изменился очень, главное, очень изменилась музыка: тогда я, конечно, рок слушал, но и джаз хороший, блюз, такой, настоящий блюз: Мадди Уотерс, и все то, что в Циферблате сейчас играет, например, Том Уэйтс. Тогда джаз вообще мало слушали – как ни странно почему-то его у нас выпускали в достаточном количестве на пластинках фирмы «Мелодия». А всяких «дипперплов» было невозможно достать.

…Мы как-то шли с приятелем по городу и увидели объявление, что в каком-то клубе, чуть ли не завода «Каучук», выставка «Три поколения Уайетов». И репродукция висит. Мы зашли на нее, а потом толпами ходили. Эндрю Уайет отчасти мой учитель. Выставка была о них троих – от папы до внука, папа его рисовал огромные картины маслом, и каждая из них была иллюстрацией к какому-нибудь месту, как правило, очень напряженному, какой-нибудь приключенческой книги. Все наши гравюры – из Фенимора Купера про Чингачгука, из Стивенсона, как Алан Брак с кем-то сражается, например, рисовал, оказывается, папа Уайета. Потом мы перешли к самому Эндрю Уайету, тут я был поражен просто, это понятно. А когда уже к его сыну перешли, оказалось, что в книге «Над пропастью во ржи», мы все тогда ее читали, на обложке был его рисунок.

…Я был человек насмотренный, потому что в библиотеке работал. Наверное, мне нравятся не те, которые говорят «посмотрите, как я умею», а те, которые обалдевают: «посмотрите, как красиво». Ну а тогда мы смотрели тех, кого привозили, тогда много было выставок, например, Магритта.

…Рисовать мне хотелось все подряд. Как Дега писал – надо рисовать все: цилиндры, стул, причем так, чтобы видно было, что с него только что встали.

…Где-то с рождения младшей дочери Василисы, ей уже 15, я не рисую. Мы тогда так жили, что просто невозможно было заниматься рисованием, ну и масло воняет сильно. И чтобы не пропадала мысль, я стал, укачивая Василису, убирая за котом, – понятно, что это крест, но скучновато, прямо скажем, я начал складывать слова.

…Когда я дошел до точки, в прямом смысле слова: мне казалось, что штрих очень грубый, я его все время уменьшал, потом уже дошел до размытой точки, следа точки, когда тушь уже почти исчезает, остаются следы, элементы. В общем, я понял, что дальше-то уже ничего глобальнее и в то же время мельче точки нет. И что может быть следующим? Слово, оно еще более… Когда я рисовал, мне хотелось нарисовать все, когда я лепил, мне хотелось все слепить. А теперь мне хочется все написать.

…Я не был года два в Москве, живу в Пущино. Мы с Василисой, моей младшей дочерью, когда гуляли по новому Парку Культуры, нам там даже скорее понравилось, но я чувствовал, что это настолько что-то неродное, как будто я в Прибалтику приехал. Я еще к совсем другой Москве привык, хотя и она была паршивая. Тогда все было гораздо циничнее. Единственное, что в эти времена было хорошего – много ниш, норочек, куда можно было спрятаться и не участвовать во всем этом поступательном движении страны. У-вэй был такой. Я же из поколения дворников и сторожей. Поэтому мне Москва и нравилась и не нравилась. Циферблат – это локально, а тогда он был разлит по всем ЖЕКам, в каждом районе можно было найти с кем поговорить.»